«А мы за крест и за старую молитву, и за старую веру помереть готовы»!
РАСКОЛ и ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА НА ДОНУ в XVII веке
К середине XVII века на Дону все больше стало проявляться разделение казаков на «домовитых», «старожилых» – зажиточных, наживавших себе состояние после многолетних походов и постоянных царских подарков, которых все устраивало, все царские указы они старались исполнять, и к тому принуждали и рядовых казаков, да «новопришлой голытьбы» – пока еще ничего у себя, кроме отваги и желания поскорее разбогатеть, не имевшие, но постоянно, поэтому рвущихся в любую свару. Разногласие среди донских казаков отчетливо проявилось во времена Разинского бунта. Тогда «старшина» переметнулась к московской партии и сдала в мятежного атамана Стеньку Разина …
А первое массовое противоборство пришлось на годы начала раскола. К тому периоду в Войске Донском окончательно сложились два блока.
Присоединение к Московскому государству Малороссии, находившейся в лоне «Константинопольского престола», грёзы окружения Алексея Михайловича, видевших его царем в Константинополе и пр., толкнули к церковным реформам по приведению «русской церковной практики в полное согласие с греческой». Исправлялись тексты старинных книг. Менялось двоеперстие на «троеперстное крестное знамение». Имя «Исус» произносилось «Иисус». Крестные ходы должны быть против солнца, а не «посолонь». Возглас «Аллилуйя» при богослужении произносить не дважды, а трижды, и др. незначительные изменения. Никоновские реформы изначально на Дону большого шума не произвели. Казаки русского происхождения совершали церковные обряды по сложившимся древним русским традициям, из «малороссов» находились в «греческом благочестии». Но Москва требовала соблюдать ее законы, и потому донские казаки-приверженцы старины для виду вроде бы также соблюдали нововведенные церковные правила.
Первыми на Дону «сеятелем раскола» был Иов Тимофеев, явился туда примерно в 1672 г., и основал без разрешения Войска «на речке Чиру» «пониже казачья городка Нижняго Чира» пустыню. В 1677 г. там уже жили более 50 чернецов и бельцов, инокини и их дети. В 1673 г. появился на Медведице Кузьма Ларионов сын Косой, его родного брата сожгли в Москве как раскольника, и к нему туда стекались беглые из Руси да уже служившие в казаках из разных казачьих городков, в 1686 году их уже было тысячи две.
7 апреля 1685 г. в отношении приверженцев раскола введены суровые статьи:
«Которые раскольщики святой церкви противятся, и хулу возлагают, и в церковь и к церковному пению и к отцам духовным на исповедь не ходят, и святых таин не причащаются, и в дома свои священников со святынею и с церковной потребой не пускают, и меж христианы непристойными своими словами чинят соблазн и мятеж, и стоят в том своем воровстве упорно: и тех воров пытать, … которые с пыток учнут в том стоять упорно ж, а покорения святой церкви не принесут, и таких, за такую ересь, по трикратному у казни допросу, буде не покорятся, жечь в срубе и пепел развеять».
Но расколоучители были уперты в своих взглядах, что внушали и казакам. Твердили, что «соборной и апостольской церкви» не повинуются «и треперстным сложением креститца» не желяют, А ХОТЯТ «В ТОЙ СВОЕЙ РАСКОЛЬНИЧЬЕ ВЕРЕ И УМЕРЕТЬ».
И как бы донские атаманы не делали вид, что не замечают ничего, лишь бы в Москве не прознали, иначе «царской милости» не видать, это не могло оставаться без внимания.
В ноябре 1686 г. «объявился де в Острогожском донской козак, родом он черкашенин» по прозвищу Лобан, а «на Дону тритцеть лет в городке Когальнику» жил, и подал «извет», «что в донских городках по речке Медведице и в Чиру, и по запольным речкам роскольшиков ченцов и которых оне козаков к себе х расколу престили, стало многолюдство большое», «расколы чинят великие по своим письменным книгам», а казаки-раскольники произносят такие речи: «какая ныне на Москве новая вера и книги новые, а церкви старые нарушены и учинены кастелы; а учинили де то все святейший патриарх да бояря», – надо всем подняться «и на них итьти». Впрочем «многие казаки старые» сомневались, что в Москве костелы, ведь «почасту приезжали они» «по обещанию помолитца московским чюдотворцом», и точно видели, что на месте и «церкви Божии и благочестие стоит по-прежнему». «А которые молодые, и те мало верят, прельщаютца на расколы».
5 декабря 1686 г. «приехали з Дону войсковой атаман Фрол Миняев, а с ним ясаул Борис Данилов да рядовых казаков 105 человек, и подали к великим государем войскового ж атамана Самойла Лаврентьева и всего Войска Донского отписку». Пока Фрол Минаев «был на Москве и на службе великих государей в Крымском промыслу», на Дону войсковым атаманом выбрали Самойлу Лаврентьева – некогда сына калужского стрельца, «и в прошлых годех, тому лет сорок с лишком, ис Калуги отец ево сведен на украйну в Ольшан город, а из Ольшана сошел на Дон и ево, Самошку, свел с собою и с того году жил он все на Дону в Черкаском».
Весной 1687 г. поп Самойла «пришол к ним с Усерда и бил челом атаманом и казаком в кругу, чтоб ему быть у них на Дону и служить с своею братьею в церкве у Иоанна Предтечи». «А как начал служить обедни, и он де … говорил атаманом и старшинам: как ему у них служить, так ли де, как написано в старом служебнике, каков ныне у них в церкве, для того что у них в церкве новоисправленого служебника нет». «И атаман де и старшина сказали ему, чтоб он служил так, как написано. И он де служил у них по старому служебнику». «О государском здравии и о благоверных царицах и о благородных царевнах, о святейшем патриархе … Бога молил и поминал, а на большом выходе не поминал, только говорил: всех вас да помянет Господь Бог в царствии своем». Спрашивали ево атаманы и казаки: «для чево он в том выходе о государском здравии и о благоверных царицах и о благородных царевнах, и о святейшем патриархе не поминает». «И он де вынес им из олтаря старой служебник и показал, и в том де служебнике напечатано так, как он говорил на выходе».
А летом 1687 г. «с Медведицы в Черкаской воров и раскольщиков 700 человек», а с ними «Куземка Косой», «забыв страх Божий», «пришел … на Дон с товарыщи и единомысленники своими такими ж воры многим собранием, и говорил непристойные многие прелестные и мятежные слова». А кто за «православную християнскую веру в то время стоял; и те де раскольщики ево ножами резали».
«Куземку де в то время поймали и отвели по их обыкновению к атаману к Самойлу Лаврентьеву и посадили на цепь, а товарыщев ево, которые пришли с ним и почали чинить мятеж, почали их побивать и многих за то воровство побили», «а иным наказание учинили, а достальных простых людей отпустили з Дону в свои жилища, где хто жил за крестным целованием под смертною казнью, чтоб им впредь так не делать и от Куземкина воровства отстать, и жить по городкам смирно и служить». «И Самойло де Лаврентьев Куземку Косово с войсковыми ясаулы да с подьячим роспрашивал у себя в дому, а в роспросе Куземка сказал теж непристойные слова, как на него извещали, и что приедучи на Дон, начал чинить», «а после того приговорили ево, Куземку, … взять и посадили у церкви на цепь; и послали, оковав, к Москве.
«И раскольник Куземка Косой к Москве привезен и пытан … и вину свою принес; да он же сказал, что тому ж воровству и церковному расколу имеет некое приобщение и бывшей ваш войсковой же атаман Самойло Лаврентьев». Кузьма Косой помер 30 сентября 1687 г. А его показания легли в основу «раскольного дела».
5 апреля 1688 г. «казак донской» Ян Греченин (он же «Янко Семенов», он же будущий «полковник азовского солдатского полка Венедикт Семенов Ян Грек», а после 1711 г. снова донской казак Середней станицы и родоначальник старшинского рода Яновых), будучи в Москве в составе зимовой станицы, передав письмо на имя фаворита великой княжны Софьи Алексеевны князя Василия Голицына, подтвердил самых активных сторонников раскола среди донских старшин и казаков: «Аз, Ян Гречанин, тебе кланяюсь … те пять человек суть, которые сделали мятеж, один есть Кирей, другой Самойло, третий Павел, четвертой Пахом, пятой Леонтей, окроме тех еще есть и Боярченки два брата», и сообщал о былой попытке с его стороны отклонить казаков от раскола. Пахому Сергееву он как-то говорил, приводя в пример его собратьев от рождения греков – якобы истинных хранителей православия: «смотри, бедные греки, которые суть под агаряны, хранят свою веру честно и догматы православия, которые постановили святыя отцы, держат непоколебимо; а вы дело, которое не довелося вам, начинаете и чините мятеж в государстве».
Задержали в Москве атамана Кирея Матвеева и ряд казаков зимовой станицы. Бояре выдвинули требование об отправке к ним для сыска «Самошки Лаврентьева»: «и как к вам ся наша великих государей грамота придет, и вы б, атаманы и казаки, по верной своей к нам … службе атамана Самойла Лаврентьева» прислали «к Москве».
Вернулся в Черкасск Фрол Минаев. «А потом Войском розыскивали о роскольничестве Самойла Лаврентьева, и было о том пять кругов. И во всех кругах кричали на Фрола Миняева казаки многие, что они за Самойлом раскольничества не знают, и к церкви де он ходит вовся дни, и то де он, Фрол клеплет ево напрасно». «И Фрол де Миняев, опасаясь над собою какова убийства, насеку в кругу положил и сказал им, что он атаманом у них не будет, и … пошел домой ис круга». «И был тот круг без атамана часа с три. И ис круга посылали ко Фролу говорить десяти человек казаков, чтоб он, Фрол, по-прежнему принял атаманство. И Фрол де по великому прошению их пришел в круг и насеку взял. И в ту пору молвили казаки все, что ево, Самойла, не высылать; а вольно де Куземке Косому клепать было всю реку». «А как де Самойла Лаврентьев призыван в круг, и он приносил оправдание себе такое, что он с Куземкою Косым никакова совета к воровству не имел и с ним не ссылался ни о каких воровских замыслех и о раскольных делех».
Но Москва вновь ставила перед выбором: не отдать атамана Самойлу Лаврентьева и лишиться годового жалованья на все Войско, или выдать на верное растерзание и погибель, но иметь материальные средства. В который раз взяла верх позиция Москвы. Не зря же существует поговорка: «Кто платит, тот и заказывает музыку»!
Если от казака Яна Семенова – грека по происхождению, негодование на неприятие казаками греческих обрядов выглядело, по крайней мере, оправдано. Атаман же русак Фрол Минаев, обласканный Москвой, сделал однозначный выбор в пользу тех, кто допускает к кормушке. Именно при нем принято решение о выдаче Москве бывшего войскового атамана и других знатных казаков.
12 апреля 1688 г. Фрол Минаев подал письмо думному дьяку Украинцову и просил за Федотку Мороза Чирского: «Государю Емельяну Игнатьевичю, искатель милости твоей Фрол Минаев челом бьет», чтоб «великие государи пожаловали и освободили» того казака, «а тот Федотка жил в Чиру и от того дела отстал, Я ЕГО НАГОВОРИЛ». «Федотко Мороз Чирской по … Фролову челобитью свобожон и отдан станичному атаману».
Просили о помиловании и другие колодники. Лишь «Левка Белогородец» ни в чем не признался, «и на пытке по многим уликам и свидетельствам вины своей великим государем в том не принес». Потому, видать, и попал на эшафот с остальными, покаявшимися.
10 мая 1688 г. «воры и раскольники Самошка Лаврентьев, Кирюшка Чюрносов, Пашка Чекунов, Левка Белогородец, роспопы Самошка Маницкой да Пронька кажнены смертью – отсечены им головы в 3-м часу». А в 12 часов дня «кажненых тела свезены за Таганные вороты в убогой дом» для отпевания, «для того что они исповедываны и причастие святых тайн приняли». «А роспопы в особую яму загребены без отпевания» – те отказались исповедоваться и причащаться. А «скаски им у казни были таковы … У казни Самошке сказать: вор и раскольник Самошка Лаврентьев, … известно … учинилось по отпискам войсковым и по иным письмам, и по розыску … и по роспросным речам и пыточным речам роспопа Самошки, что ты, Самошка Лаврентьев, будучи на Дону в Черкаском городке, имел святей соборной и апостольской церкви раскол, и знался и советовал о том расколе с такими ж ворами и раскольниками … заказывал священником, чтоб в службе Божии на литоргиях служили по старым служебником … а новоисправные книги отставили и из церкви вынесли … и хотел, собрався с такими ж ворами, итьти для воровства на Волгу и к Москве, как и Стенька Разин … за них, великих государей, Бога молить и святейшаго патриарха на большом выходе поминать, не велел, и служить велел в церквах по старым служебникам, а не по новоисправным …». Указали Левке Белогородцу сказать: … известно … учинилось по розыску … что ты, Левка, будучи на Дону в Черкаском городке, имел … раскол, и знался и советовал о том расколе с такими ж ворами и раскольники … и великие государи … указали и бояре приговорили за такие твои злые непристойные дела и за умышление, и за раскол казнить тебя смертью».
Оставшихся ж на Дону раскольников из знатных старшин «атаман де Фрол Миняев и Войском приговорили их дать на поруки до съезду большова, а съезд де у них бывает в Черкаском изо всех городков, как к ним на Дон великих государей жалованье привезут». А «порука» – дело серьезное. «Уйтить де тем раскольником ныне з Дону невозможно, потому что де у них на Дону которые казаки даны будут на поруку, и за тою порукою естли уйдут, те порутчики все кажнены бывают смертью без всякие пощады», и поэтому «порутчики тех воров будут беречь накрепко». Да посылал Фрол Минаев казаков «1000 человек вверх по Дону и по Медведице, а приказали … буде которые раскольники объявятца в городкех, а повиновения в воровстве своем и в расколе соборной и апостольской церкви и великим государем не принесут, и тех велено ему казнить, а которые вины свои принесут, и тех велено за поруками свободить». Собрали «от всех станиц от казаков … скаски, что они обещалися …, великим государем, служить верно, и с нами, Войском, быть в соединении, а раскольщиком не молчать, и в том во всем крест целовали». Опять казаки сделали вид, будто полностью повиновались. Ибо московское жалованье – отличный стимулятор.
Но подчинились не все…
После гибели «Куземки Косого» его последователи – их нарекли «кузьминцами», на Медведице не сидели тихо. Летом 1688 г. «воровские раскольники, собрався войским человек с семьсот и больши, приходили к Сиротину городку для разорения. И поймав де под городком григорьевского казака … те раскольники изрезали до смерти и поругались, грудь вспороли и глаза вырезывали, и иное многое поругательство чинили». На Медведице «взяли Островской казачей городок, людей в том городке всех порубили безостатку и с сущими младенцы». В Царицыне явился «Качалина городка» казак и «про вести донских ж казаков раскольников, которые казаки объявились в церковном расколе и во всяком разврате и в непокорстве» подал извет. Правда просил, чтоб имя его нигде «не объявилось», иначе «ему от донских казаков за тот свой извет безвинно з домишком вечно в разорении не быть» а он «в Качалинской … человек знатной и пожиточной». В дальнейшем он стал священником в Качалинской. Доходили сведения, «что паншинские и качалинские казаки хотят пристать к воровским раскольником, и послали де от себя на реку Медвидицу к тем воровским роскольником и по иным городком казаков своих».
Гражданское противостояние продолжалось …
